утренники в сокольниках

Играют мальчики в футбол.О. Мандельштам -- Ты давно ходишь на футбол, -- сказала подруга, -- посоветуй моему Русланчику, за какую команду ему болеть.Я замялся.-- За какую?.. Да за ту, что любишь!-- Любовь -- это не то. Она не закаляет характера.-- Как сказать. Она его воспитывает.-- А как ты относишься к фанатским кодлякам?-- Как к больным.-- Но они же болеют футболом.-- Нет, это я болею футболом. Они болеют стрессом, апатией. И все от того, что не находят смысла жизни.-- Но может ли футбол быть смыслом жизни?-- Для желающих только поглазеть -- нет.-- Тогда зачем ты сам ходишь глазеть? И разве не ты мне говорил, что профутболил свое детство?-- Профутболить -- не значит потерять.ИСТОКОВЕДЕНИЕ: КРАТКИЙ КУРС Дворы московских окраин, совершенно не похожие на бразильские пляжи Копакабаны, сыграли в культуре обеих стран абсолютно схожую роль. Здесь размещалась ризома национального футбола -- его тончайшая корневая система.Мой футбол начинался с прохладной мраморной лестницы в нашем затхлом деревянном парадном: я задыхался от бега вниз -- так хотелось успеть во двор, на воздух к моменту формирования команд. «Матка-матка, чей вопрос?» В избытке мазохистской искренности могу сообщить: я никогда не был «маткой».Теснота двора прививала изощренную технику обводки соперника, колдобин и луж. Удары по условным воротам были вынужденно точны и строго дозированы по силе -- игроки всегда опасались засветить мячом в оконное стекло.Эти окна, развешанные простыни, стены дровяных сарайчиков и дырявые заборы удерживали спектакль на сцене, не позволяли ему растекаться в пространстве, терять свое напряжение и стиль. В курятнике дворов вызревали непохожие друг на друга миры, сгущалась энергия, ожидавшая разрядки. Космосы по-прежнему меж собой враждовали, но уже по благородным правилам футбольной игры.Чего не увидишь сейчас: в одной компании с мальчишками играли заматеревшие мужики. Этих пропахших потом и табаком гулливеров было не оттеснить от мяча, но запутать их финтами, замотать, торжествующе уйти от могучего дяди в отрыв у самых способных из нас получалось на славу.То первые наши тренеры. Они подарили нам такие роскошные слова, как «пас», «корнер», «офсайд», «пендель», показали, как посылать мяч «щечкой» и подрезать его «шведкой». Они обучали нас легендам футбола, передавали эстафетой его святые имена. От них, регулярно ходивших на стадионы «Динамо» и «Сталинец», мы узнавали подробности великих футбольных событий.Кустари-наставники от футбола, они были, между прочим, отличными работягами с самых известных в деревянных Сокольниках предприятий -- «Буревестника», «Геофизики», Бабаевки, СВАРЗа. Обучались в «ремеслухе», иные прошли фронт, эвакуацию, всю жизнь работали в три смены. Последнее обстоятельство понуждало их ловчить и унижаться перед мастером в цехе, чтобы освободить вечер для футбола. По той же причине они, «старики», никогда не могли выставить против нас, подростков, полный состав.Играли они не только во дворе, но и за свой цех, за общезаводскую команду на первенство района. После игры, как положено, выпивали. Расслабившись после чарки, в команде «Геофизика» вспоминали, что еще в 1933-м у них на заводе работал и гонял мяч нынешний тренер клубного «Спартака» Владимир Степанов. Что якобы с их Стромынки он прямо по Ермаковской улице (ныне Короленко) ушел на Ширяево поле за своей грядущей славой.Для мужиков само имя Степанова и его транзит на Ширяевку были событием жизни. Для нас событием явилось то, что такую историю нам доверили.Но время социалистических пертурбаций подкидывало в наш деревянный двор и персонажей с совершенно иными лицами.Пожалуй, самой экзотичной фигурой был медленно-величавый старик бухгалтер Французов. Мало того, что он имел такую фамилию, он еще ежедневно носил шляпу, галстук-бабочку, потертый портфель из настоящей кожи, пользовался зонтиком-тростью и со своими пышно-седыми усами абсолютно походил на Гюстава Флобера эпохи написания им романа «Воспитание чувств». Но достаточно представить себе мсье Флобера, гуляющего в Круассе над Сеной, в которой отражается его белокаменный дом в обрамлении пирамидальных тополей, и гражданина Французова, по пути на службу проверяющего тростью глубину луж, чтобы еще раз убедиться, до чего все подобия фальшивы. Где работал этот рудимент дореволюционной России, никто не знал, как, впрочем, никто из наших тогда еще не видел портретов Флобера. Для двора было важно, что каждый раз появлялся Французов в одну и ту же минуту, тем самым заменяя всем обывателям часы.Менее экзотично фальшивого Флобера выглядели на нашем дворе фрагменты конского навоза. Полная братьями и сыновьями семья Артамоновых составляла гужевую артель. Послевоенная кинохроника не врет: действительно в день футбола тысячи легковушек забивали все подъезды к стадиону «Динамо», но этот парад моторов, видимо, на время демоторизовал всю остальную Москву. Во всяком случае, по булыжнику нашего Камер-Коллежского вала только изредка позвякивали крышей автобусы «ЗИС-16», тряслись трехтонки «ЗИС-13» с колонкой газогенератора на левом плече -- зато постоянно громыхали телеги.Так вот, артамоновские телеги никогда не громыхали. Резиновый ход, крепкая, как у товарного вагона, платформа, низкий, удобный для выгрузки борт, толстый передний брус, уложенный на мощный смазанный шкворень, наконец, ухоженные и аккуратно зашоренные лошади-тяжеловозы -- все говорило о том, что если у Французова воспоминания о старой России живут в платье, то у Артамоновых -- в работе.Когда у «Артамонов» болела лошадь, кто-нибудь из них деликатно звонил в квартиру напротив нашей двери к ветеринару Смирнову. Тот спускался с докторским саквояжем. Нехотя: набивал цену за визит. Если звонок был длинным, значит, к ветеринару пришел фининспектор -- «фин». От кожаного пальто Смирнова пахло нетрудовыми доходами.Похаживали «фины» и к скульптору Когану. Был слух, что маленький, крепкий и гривастый, как Бетховен, Коган необыкновенно талантлив. Как раз в той стороне двора, где мы играли в футбол и пилили на козлах дрова у своих сарайчиков, он держал мастерскую. Там в полутьме, как нам удавалось подсмотреть, дремало на полках целое полчище деревянных голов и светились гипсы обнаженных мальчиков и девочек. Последних, надо полагать, он лепил не по памяти. Иной современный автор, обуреваемый порочными комплексами, вокруг этого факта накрутил бы целый бестселлер под названием «Голая пионерка». Но мы-то были ребята без затей и не могли сказать о Когане ничего предосудительного.Можно было бы и дальше перечислять наших оригиналов, но пора ответить на вопрос: «Почему?» Почему я пишу о людях, не имеющих никакого отношения к футболу? Но в этой их непричастности как раз вся соль. Ведь у Французова были внуки, у Артамоновых -- дети, у Смирнова -- сын, отпрысков Когана набиралось на целый оркестр: виолончелист, скрипач, пианист. Но никакая из этих семей не поставила футбольному ордену двора ни одного рыцаря!Есть городские слои, равнодушные к радостям футбола. Это те, кто социально озабочен. Готов даже больше работать, чтобы лучше жить. Постоянно ищет места посадки в социальный лифт, который увезет их в социальные верха или хотя бы приподнимет над сообществом двора -- тем неподвижным социальным придоньем, куда русская революция много лет неразборчиво сбрасывала человеческий материал, не попавший ни в ее кадры, ни в ее лагеря. В том же направлении они подталкивают свое потомство.Детям и внукам подобных типов футбол не нужен: мяч сводит со случайными людьми, отнимает время, рвет обувь, бьет оконные стекла и пачкает развешанное белье -- а что взамен? Чисто протестантская мысль! Чисто баптистская логика!Футбол нужен типам, которым от него, кроме радости, ничего не надо. Людям без особых претензий. Согласным на обновление жизни только за компанию. Народным гегельянцам, считающим все действительное разумным. Дионисийцам, потребляющим футбол со слюнкой -- как воблу с пивком. Кто эти образы носит в быту? Ленивые школьники, вечные студенты, нижние чины военных, первые этажи ИТР. Но прежде всего те самые работяги от станка. В их труде, как и в футболе, все держится на точном навыке, умении играть-выкручиваться и проявлять фантазию -- ведь никогда нет ни нормального инструмента, ни материалов, ни чертежей.Не потерявший самосознания рабочий -- вот первый духовный инвестор старого футбола. Изгнание рабочего класса из постиндустриального мира -- это «пендель» в ворота великой игры. И он не берется.Мы гоняли в удовольствие, надеясь на пользу. Мы отдавались футболу, чтобы внутренне взлететь. Игра в мяч как ресурс самовключения в освещенную разумом жизнь.Ума и воли хватило не всем. Одни взлетели, другие упали...РИТОРИКА ПОВСЕДНЕВНОСТИ Россия мечтательна, поэтому отчасти существует в словах.Полвека назад едва ли не любая компания подростков посвящала свой досуг шумным спорам о футболе. Более того, у нас в пятом классе ученик Слава Сухов самостийно выпускал стенгазету «За красивый гол». Он рьяно строчил туда складные статьи, не умея на уроке литературы справиться с изложением, и украшал их забавными картинками, официально имея по рисованию за четверть чуть ли не «кол».Этот упоительный обмен словесными картинами футбола не мог обойтись без обильных ссылок на имена его исполнителей. Нельзя же было точно передать оттенки наших чувств и знаний безликими «тот» да «этот» и на дебильном арго: «А знаешь, тот из Тбилиси, с усиками, как замастырит в девятку!» или: «У «Торпедо» в защите ништяк играет такой маленький, плешивый, его фиг пройдешь!»? Совсем другое дело произнести: «Зазроев», «Гомес» -- недоношенная мысль о футболе разрывает оболочку словесной нищеты и обретает язык, достойный своего предмета, -- точный и поэтичный.Названный человек возвышается над событием. Одно имя заменяет страницы описаний. Мир становится удобным для познания.Ах, сколько мы знали футбольных фамилий! Мало что помнили всех московских корифеев мяча и почти всех дублеров -- могли щегольнуть именами Мимрика и Шевелянчика из Минска, Егерса и Ужулиса из Риги, Ермасова и Бадина из Сталинграда... Представляете, какой у меня был авторитет, когда, пожив пару лет в военном городке на Украине, я привез на московский двор в качестве трофеев фамилии лучших киевских игроков -- Зубрицкий, Лерман, Махиня, Гаврилюк, Виньковатов? Особенно поражали воображение защитник Жиган и полузащитник Принц. «Жиган» (так звали на Руси озорников и пройдох) звучало почти как «хулиган». Так же звали оголодавшего мальчика из «Р.В.С.» Гайдара. Ну а «Принц» -- это принц, владетельный князь или член королевского дома. Ассоциация с марктвеновской повестью «Принц и нищий» была налицо.В звуковой субстанции имени объединяются все эпитеты, загустевают все достоинства футбольной персоны. Словно на песчинку, застрявшую в мантии моллюска, начинает накручиваться перламутр.Имя свободно разъезжает на «машине времени». В самом деле игра не слово, не рисунок и не кинокадр -- она необратима, ее нельзя повторить. Каждый ее момент, отраженный нашим сознанием, уже переехал в прошлое. Но в сфере психической жизни минувшее возвращается в именах. Философ Сергей Булгаков считал, что в тайне именования содержится творческое: да будет! Вспомним по именам футбольных кумиров детства -- да будут! Да будет сегодня перед глазами неповторимый старый футбол! Если кто претендует на серьезное знание футбола, упражняйтесь в его антропонимике. Не выкидывайте футбольных программок и календарей.Благородной древесине имени всегда грозит обработка со стороны своенравной толпы. Там, где звание, появляется прозвище. Переиначить имя Бога -- значит, думать, что приблизил небо. В зазор между званием и обозванием публика подглядывает за своими богами.Так появляются Болгар (Владимир Степанов), Пека (Петр Дементьев), Боярин (Александр Виноградов), Чепец (Василий Трофимов), Михей (Михаил Якушин), Дуня (Савдунин), Волкодав (Анатолий Башашкин), Дема (Владимир Демин), Пират (Михаил Пираев), Гусь (Игорь Нетто), Число (Игорь Численко), Катушкин (Борис Татушин), Еврюзиньо (Еврюжихин), Блоха (Олег Блохин) и т.д. Отщелкать соловьем: «Чепец всю дорогу накручивал Боярина» -- это совсем не то, что прожевать: «Трофимов постоянно переигрывал Виноградова».Обозвания! Картина Пукирева, переписанная Кустодиевым. Унылая повседневность, раскрашенная под карнавал. Почти всегда по-доброму и по-настоящему талантливо, смешно. И какое чувство стиля: праздник спорта видит себя без искажений в зеркале слова.Конечно, не все удачно в приведенном глоссарии кличек. Образ блохи никак не вяжется с прототипом. Вспоминаем Марину Цветаеву: «Можно шутить с человеком, но нельзя шутить с его именем». Во всяком случае, шутить так -- оскорбительно. Число -- пустовато, за морфемой фамилии нет содержания. Волкодав -- вырезано точно, но из жести: слишком резко и плоско. Катушкин -- измеряет известного форварда эффектно, но одномерно, подчеркивая только его суетливый напор.Футбольное сообщество с восторгом относилось к Нетто, его было за что ухватить словом «Гусь». Самая блестящая переработка имени в поэму! Единой лексемой-коротышкой исчерпан физический, духовный и даже социальный тип.Социальный, потому что Нетто верховодил коллективом. Десять лет капитан «Спартака», девять лет капитан сборной. Мы росли-выросли, а он все выводил и выводил на поле свою команду, и выводок послушно семенил ему вслед, стараясь не сбить ногу. У каких птиц бывают вожаки?..Этому человеку предлагала кличку сама ситуация. Нетто «Гусем» дразнили, а дразнят в поговорке кого?.. Вот именно: «Не дразни гусей!» Вдобавок капитан ошибок партнерам не спускал, шипел на своих. Совершенно по-гусиному.Но, трижды объяснив, почему он Гусь, мы не можем не порадоваться глубине народного образа который раз. Когда Игорь Александрович готовил атаку, его шея еще больше вытягивалась, нос словно удлинялся -- вожак оглядывал картину борьбы, как с башни, выискивая для своих тропинки к чужим воротам. Гусь, истинный гусь! А ноги Мастера в тот момент выпасали мяч вслепую. Это перекладывание мяча со ступни на ступню в ожидании момента для паса заставляло Нетто покачивать корпусом. Совершенно по-гусиному.Выбор слова очень полно говорит о говорящем, о временах, о нравах. Не случайно в моем списке удачно переработанных имен одно прозвище древнее другого. Футбольный народ то ли выродился как языкотворец, то ли настолько полинял сам футбол, что для похожих друг на друга игроков зрителю нестандартного слова стало жалко.У фанатов с восприятием игры «воще полный амбец». Словесные отходы, которыми они забрасывают игру, и то, что называется «язык тела», передают образ бесформенных и плохо сознаваемых душевных состояний, почти никак не связанных с происходящим на поле.«В «Спартака» я верю и душой и телом», -- орет на стадионе «Динамо» красно-белый «запад», полагая, что тело наделено сознанием.«Ты, Кулик, давай забей три гола ворот «свиней»!» -- возвращает «западу» красно-синий «восток», выкидывая из тек

Огонек: ПРОФУТБОЛЕННЫЕ СОКОЛЬНИКИ Лучшее 2008 обсуждение Весь номер ПРОФУТБОЛЕННЫЕ СОКОЛЬНИКИПРОФУТБОЛЕННЫЕ СОКОЛЬНИКИПослесловие к футбольным трагедиям. Часть перваяРассеян утренник тяжелый,